nu57

Когда-то, читая об Иосифе Флавии у Фейхтвангера, я удивлялась , каким подлецом он выглядит в истории со сдачей римлянам - ведь единственное, на чём мог основываться Фейхтвангер, были слова самого Иосифа* - не мог же он так написать о себе? Я тогда решила, что Фейхтвангер, сам не особенно чистоплотный в отношениях с сильными и не очень определившийся с "национальным сознанием", просто поквитался таким образом с собственной совестью.

Сейчас я впервые прочитала об этом у самого Иосифа Флавия, и с удивлением обнаружила, что он почти не пытается обелить себя - создаётся впечатление, что он вовсе не считал себя ни подлецом, ни трусом. В его изложении история выглядит почти так же, как у Фейхтвангера, ну разве что эмоциональнее; о себе Иосиф говорит в третьем лице, как будто поступки этого человека его не касаются.

Решение о сдаче Иосиф принимает на основании видения: "Охваченный как раз в тот час божественным вдохновением, ...он обратился с тихой молитвой к всевышнему и так сказал в своей молитве: "Так как Ты решил смирить род иудеев, который Ты создал, так как все счастье перешло теперь к римлянам, а мою душу Ты избрал для откровения будущего, то я добровольно предлагаю свою руку римлянам и остаюсь жить.. Я иду к ним не как изменник, а как Твой посланник". Когда остальные сорок укрывшихся в пещере отказываются поверить видению и сдаться, называют Иосифа предателем и пытаются его убить, он, ловко уклоняясь от мечей, пробует их уболтать. Аргументов в пользу сдачи Иосиф приводит два: во-первых, не сдаться - явное самоубийство, а самоубийство запрещено еврейским законом, и, во-вторых, - кто бы поверил! - это трусость: "Одинаково труслив как тот, который не хочет умереть, когда нужно, так и тот, который хочет умереть, когда не нужно. Что собственно удерживает нас от того, чтобы выйти к римлянам? Не правда ли, боязнь перед смертью? - Нет, говорит другой, мы боимся рабства. ... - Герою подобает самому умертвить себя, говорит третий. - Нет, наоборот, [отвечает Иосиф,] это худшая трусость: я, по крайней мере, считаю того кормчего очень трусливым, который, боясь бури, до разгара стихии потопляет свое судно." Когда и это не срабатывает, он предлагает вместо самоубийства убивать друг друга по жребию - и в этой игре последним остаётся именно Иосиф "ещё с одним". По утверждению Иосифа, так удачно вышло благодаря "счастливой случайности или божественному предопределению". Есть, правда, и другое мнение - что Иосиф смог быстро решить математическую задачу, названную впоследствии "считалкой Иосифа" или римской рулеткой: если есть круг из n воинов и убивают по очереди каждого m-го, - где должен стоять человек, желающий остаться последним? В общем виде решение дано здесь, а при n=41 и m=3 (не знаю, откуда берётся это число, у Иосифа процесс жеребьёвки не описан), то последним - выжившим - станет 31-ый, и им-то и оказался Иосиф. Только что утверждавший, что "будет, конечно, несправедливо, если после того, как другие уже умрут, один раздумает и останется в живых", Иосиф (вместе со вторым оставшимся) выходит и сдаётся римлянам.

О - казалось бы, откровенно конъюнктурном - предсказании великого императорского будущего Веспасиану сразу после сдачи Иосиф тоже пишет спокойно, настаивая на подлинности своего видения: "Иосиф понимал толкование снов и умел отгадывать значение того, что открывается божеством в загадочной форме... Веспасиан ... первое мгновение недоверчиво отнесся к его словам, считая их за увертку со стороны Иосифа для спасения себе жизни, но мало-помалу им овладело доверие, так как Бог возбудил в нем мысль о царстве... При этом он узнал, как безошибочно еще раньше Иосиф предсказывал будущее... Веспасиан проверил [его прошлое предсказание] ... через находившихся у него пленников и нашел его правдивым".

-------

* Сам Флавий рассказал об этом только в "Иудейской войне", а в написанном позже "Жизнеописании" (приложении к "Иудейским древностям") эпизод сдачи вообще опущен, хотя, казалось бы, тут ему самое место - ведь вся книга рассматривается (см. напр., Пола Джонсона) как самооправдание перед Юстом из Тивериады. Сочинение Юста, очень нелестно представляющее Иосифа, не сохранилось.