![[personal profile]](https://www.dreamwidth.org/img/silk/identity/user.png){kind=small}
Лысый с белой бородою старый русский великан
"Во всех книгах говорится о других книгах, ... всякая история
пересказывает историю, уже рассказанную..."
(Умберто Эко, "Заметки на полях "Имени розы"")
Считается, что центон (стихотворение, сшитое, как из лоскутков - κεντονιον, из строк других стихотворений) был придуман в древней Греции и произошёл от пародии, встречающейся в комедиях Аристофана; иногда изобретателем центона считают и Овидия. Правила для составления центона были сформулированы в 4-ом веке Авсонием. Согласно этим правилам, в каждой строке центона нужно использовать не менее половины строчки оригинала (чтобы оригинал был узнаваем), но и не более целой строки (чтобы центон представлял собой новое произведение); отрывки должны как можно дальше отстоять друг от друга в исходном тексте.
Основным challenge в сочинении центона являлась именно словесная акробатика - сплавить нарезанные кусочки в нечто совершенно невообразимое, часто противоположное смыслу и духу оригинала. Поэтому, как пишет Гаспаров, и не составляли большие центоны из Гомера - это было бы "слишком легко", ведь Гомер изобилует готовыми формулами, пригодными для любых тем.
Больше всего центонов сочиняли по Вергилию. Как-то я рассказывала историю о "Свадебном центоне" Авсония. Особую пикантность ему придало то, что Вергилий слыл целомудреннейшим поэтом, а свадебным стихам полагалось быть непристойными. Авсоний виртуозно решил эту задачу: сочинённый им центон был таким игривым и вступал в такой контраст с оригиналом, что "читатель не знал, смеяться или негодовать". Высшим пилотажем стал раздел "Дефлорация", который сам Авсоний предварил замечанием: "Не заглядывайте под кат" "Кто не хочет, пусть дальше не читает". Вот несколько кусков из "Энеид" Вергилия, послуживших исходным материалом, а центон Авсония получается из них, если читать только выделенные полустишия:
Есть в укромных местах залива удобная пристань:
Остров её заслонил, бока подставляя прибою, -
Волны дробятся о них и расходятся в лёгкие круги...
Есть в долине крутой поворот, пригодный в сраженье,
Чтоб обмануть врага: где густою листвою дорогу
Чёрные склоны теснят, где труден вход для входящих ...
Жар пробежал и в кости проник, разомлевшие дрожью:
Так иногда меж туч грозовых, разорванных громом,
Щель огневая, блеснув. Опояшет сверканием небо...
Полость ужасная там, и отдушины грозного Дита
Явлены, там Ахеронт, прорвав бездонную пропасть,
Зев в земле тлетворной разверз, там Эринния скрылась,
Гнусное всем божество, облегчив и землю, и небо.
Юноша рвётся туда, спеша по путям небезвестным,
И занимает притин, и таится в лесах вероломных...
...Молвил. На это в ответ узловатое, с толстой корою
Он, изо всех напрягшихся сил, копьё запускает, -
Ветер отвеял копьё, отвратила Сатурния рану...
...Звука не слышит, древка не видит, летящего в ветре,
В грудь нагую пока не вонзилось копьё, и глубоко
В тело проникло оно, упиваясь девической кровью... (перевод Гаспарова)
Но оказывается, из Вергилия можно было нарезать не только скабрезности. Примерно в 362г.* знатная римская дама, поэтесса Фальтония Проба, применила его для популяризации христианства (!). Для этой цели было совершенно естественно использовать стихи Вергилия, которые дети учили в школе и на которых выросли. Пробе, излагавшей события Нового завета словами Вергилия, было, конечно, трудно: приходилось избегать собственных имён и допускать смысловые неувязки. Вот как выглядело, например, описание бегства Марии в Египет:
Мать между тем, / не вотще таким встревожена стоном.
К груди прижавши дитя, / великой смятенное смутой,
В бегство младенца берет, / у наполненных ясель слагает,
Сыну она / под низким навесом убогого крова
К нежным подносит устам сосцы, обильные млеком.
Отрок, в подарок тебе / сама колыбель расцветится...
Другой пример:
Сын мой, ты сила моя, великая власть, ты, единый...
У Вергилия это – Амур, к которому обращается Венера; у Пробы – Христос, к которому обращается глас божий с неба.
Любопытно - может, большевики лучше преуспели бы в пропаганде, излагай они новую идеологию не казённым языком манифестов, а стихами Пушкина? Что-нибудь вроде "Земля - крестьянам. Торжествуют!". Но нет, русская революция, с её убийственной серьёзностью, не допускала никаких компромиссов - и из чего собирать центон, когда до основанья, а затем. Впрочем, Пробу тоже критиковали за недостаточное уважение к "первоисточнику": христианский писатель Иероним (конец 4 в.), цитируя Горация "Taught or untaught we all write poetry", предостерегал против "болтливых старушек" (Пробе в момент написания центона было лет 40!), пытающихся "учить мужчин тому, в чём они сами ничего не понимают".**
Гаспаров писал, что со времени распада Византии центоны стали неактуальны - отпала необходимость "протаскивать" одну идеологию под видом другой. В новоевропейской поэзии центоны появлялись изредка и только в шутку: Брокгауз и Ефрон упоминают итальянский центон 1536 г. из стихов Петрарки; известен также христианский центон 1634 Александра Росса на стихи Вергилия, да ещё герцог в "Гекльберри Финне" декламирует салат из Шекспира:
Быть или не быть? Вот в чем загвоздка!
Терпеть ли бедствия столь долгой жизни,
Пока Бирнамский лес пойдет на Дунсинан,
Иль против моря зол вооружиться?
<...> О милая Офелия! О нимфа!
Сомкни ты челюсти, тяжелые, как мрамор,
И в монастырь ступай!
(Перевод Дарузес, оригинал - здесь)
** Большевики этой идеей не воспользовались, но в обратную сторону она была реализована. Не Пушкин, правда, а всего лишь Чуковский, сочиняя в начале войны "Айболита" для детей, не знавших ничего, кроме штампованной лексики радиосводок, писал: "Считаю необходимым построить всю сказку на терминах Совинформбюро...Я заметил, что дети пользуются этими терминами, это их слова в нынешней войне". В архиве Чуковского сохранились огромные списки таких терминов ("саперная лопатка", "чтобы бить наверняка", "сокрушительный удар", "фугас", "ни пяди земли", "воздушный патруль", "логово", "боевое снаряжение" и многие другие). Получившийся из этого первый (к счастью, не опубликованный) вариант "Айболита" выглядел так:
А когда врага мы гнали
До исходных рубежей,
К нам тайком перебежали
Триста семьдесят моржей.
и так:
А добрые звери
Спаслись от заразы:
Спасли их чудесные
Противогазы.
Несмотря на центонное, издевательски-пародийное звучание, цель Чуковского была той же, что и у Пробы: донести фантазию до непривычных к сказкам детей - языком, на котором они выросли.
